За окном — непроглядная чернильная ночь, посреди которой сгорают жёлтые островки фонарей и поджигают собой лихорадочный блеск снежных сугробов. Наутро они станут очередными раздражителями в виде слякоти и мокрого снега, а сейчас по-сказочному возрастают на детской площадке — уж точно можно ненароком провалиться — и плотнее окутывают ветви деревьев в ослепительную белизну, украшая до обворожительного залипательно. Как долго можно просто втыкать и следить за бесконечно плывущими хлопьями? Уж точно достаточно, чтобы пригреться по другую сторону, тут, возле хорошенько топящей батареи под боком и в домашней рубашке, изрядно поношенной, зато тёплой. Она не принадлежит Кеше: она пахнет паяльной кислотой, стиральным порошком и чем-то неуловимо домашним. Приятная ткань, в которой он бы с удовольствием утонул, чувствуя, как тяжелеют веки, за что себя мысленно ругает. Опять засиживается.

В тесной квартирке Сени легко потерять связь с реальным миром: время, кажется, тянется бесконечно за разговорами обо всём и ни о чём сразу, а на деле — пролетает за мгновение. И вот уже темно за окном, а автобусы перестают блуждать по дорогам, развозя запозднившихся и уставших по домам. Возможно, это какое-то особое умение или же способность, а может дело в том, как им хорошо вот так вдвоём, в своём личном понимании и принятии со всеми странностями да усталостями. Неудивительно тогда, что это снова случается, а последствием становятся слова:

— Кеш, оставайся, — Сеня отодвигает от себя горстку мелких деталей, отчего те дребезжат на манер сокровищ, и снимает очки, потирая покрасневшую переносицу. Его тёмные волосы забавно торчат, и их так и хочется пригладить ладонью. — Нечего по темноте и в холод ходить, а место для сна найдётся.

Предложение остаться на ночь из уст Сени звучит легко и буднично: без давления и просьб, просто как само собой разумеющееся, ведь Кешу отпускать вот так совсем не вариант. И этот взгляд напротив, заглядывающий глубже, до невозможности открытый, просит не для себя, но для него, опоздавшего на автобусы и одинокого, если отпустить в ночь по сахарным переулкам и закоулкам.

Иннокентий, как его называют разве что в серьёзные моменты, хмыкает с долей усмешки:

— Ты разве не устал от меня? — он и сам знает ответ, но не удерживается от вопроса и последующего сомнения. — Да и, досаждать не хочется.
— Какое там! — возмущённо голосит Сеня, взмахивая рукой.

На его переносице всё ещё виднеются по бокам красные пятна после продолжительного ношения очков, а брови смешно взлетают от эмоций, пока он продолжает доказывать обратное.

— Нашёл о чём беспокоиться. — Сеня поднимается с тягучим потягиванием, как большой кот, и его костяшки пальцев хрустят, от чего Кеша морщится, за что поспешно извиняются, прежде чем продолжить о своём: — И вообще! Хотел нам вообще-то какао сварганить.
— Так у тебя на меня оказывается планы?
— А как же! — довольно кивает тот и чуть тише добавляет: — Какао с зефирками, гораздо слаще, если пить вместе.

Аргумент настолько железный и неоспоримый, что Кеше остаётся разве что кивнуть с намёком на улыбку в дрогнувших уголках губ, сдаваясь без какого-либо боя. И от этого согласия не только ощущается странное облегчение, но и оживляется Сеня, что принимается за готовку. Не отлипая от своего излюбленного местечка у батареи, Кеша наблюдает, как тот копошится на крохотной кухне, едва ли не метр на метр, напевая что-то бессвязное и откровенно глупое под нос. Его коренастая, уверенная фигура в красной рубашке движется с какой-то методичной радостью, едва ли не в неуклюжем танце, посреди которого достаёт молоко из холодильника и какао с зефирками — из шкафчика, забитого напрочь.

Он умудряется отвлечься на рассказ о новой идее для ловушки в квест-руме, быстро оставив свой песенный марафон, и не замечает, как размахивает ложкой в пылу объяснений, от чего несколько капель молока с шипением падают на конфорку. Сеня аж подпрыгивает, с комичным ужасом бросившись вытирать, а Кеша неожиданно для себя смеётся — коротко, хрипловато, но искренне.

— Ну вот, почти катастрофа, — ворчит Сеня, но глаза задорно блестят, и это приятно: видеть его таким.

Он разливает душистый напиток по кружкам, щедро засыпав пенку горсткой зефирок, и они лениво перекатываются в гостиную. Хозяин квартирки шустро скидывает книжки и бумаги на пол с дивана, чтобы освободить место и завалиться с ногами, с едва ли не пролившимся какао из кружек и с близостью нос к носу. Они попивают, один причмокивая, а другой сёрбая, сладкое, обжигающее питьё, и над верхней губой собирается усиками шоколадная пенка, а сонливая усталость — тяжестью под веками.

Тепло это, от кружек и окружения, разливается по жилам вместе со сладостью и закусывается имбирным печеньем соседки. «Она так отблагодарила за помощь с дверью», — поясняет Сеня, отряхивая пальцы от крошек прежде чем выудить из-под стопки книг мятые листовки, собранные днём у почтовых ящиков. И вот так он пристраивается вплотную, и его голова находит удобное местечко на плече Кеши, пока тот откидывается на спинку дивана и слушает:

— О, «Ремонт холодильников на дому» и тут же «Школа экстрасенсов». Надо же, что за дурацкая и контрастная комбинация?

Голос, тёплый и немного монотонный, похож на равномерное жужжание какого-то доброго механизма. Расслабленный и сонливый Кеша не пытается выдумать остроумные ответы или скрыть усталость. Он говорит мало, в основном кивает, но Сеня ловит каждое его редкое слово, каждый взгляд, и продолжает: «Смотри, какая графика ужасная, а вот этот шрифт вообще криминальный». Но время берёт своё: Сеня, увлекаясь, постепенно и сам приобретает всё большую усталость, пока, в конце концов, не замолкает, прерванный зевком, прям как у котят: широким и беззастенчивым.

— Глаза слипаются, — констатирует он как факт.
— У тебя всегда так, когда ты пересидишь, — тихо комментирует Иннокентий, наполовину дремавший. И добавляет, уже про себя: «Как и у меня. Но я от людей, а ты — от дел».

Кружки убираются в сторону, ноги окончательно переплетаются, и никто не озадачивается тем, чтобы распутаться. Наоборот, Сеня, бормоча что-то невнятное про «неудобные позы», мягко и окончательно приваливается на бок, на подушки, на Кешу — нелепая, запутанная куча из тел, конечностей и ткани. И тут, среди тишины, прерываемой лишь мерным дыханием Сени и шумом в собственных ушах, Иннокентий ловит это чувство комфорта до малейшей мелочи. Тесно, тепло от тела рядом, даже жарко, и сладко пахнет какао и имбирным печеньем, рассыпчатым и оставшимся лежать на столике.

Уже наполовину во сне, он чувствует, как неуклюжая ладонь Сени ложится на взъерошенные кудри, задерживается на секунду, точно задрёмывая, и поглаживает, совсем неспешно и лениво.

— Сеня? — бормочет, не открывая глаз.
— Спокойной ночи, Кеш, — тихо, чуть хрипловато, отвечает тот, съедая окончание, и прикосновение на голове тяжелеет.

Кеша сползает ниже, прижимается щекой к тёплой щеке, и чувствует: именно это самый удобный и правильный способ из всех только возможных. Спутанный, посреди маленьких подушек, на тесном диване и с ощущением приятной тяжести чужого тела. Он согревает изнутри осознанием того, как же хорошо. Со сладостью этого самого понимания, Кеша шепчет напоследок:

— Спокойной ночи.

И так позволяет ночи взять своё.