Далеко за пределами городской суеты и ярких фонарей, простирается хвойный лес, разодетый в бель, и теряются посреди вечерней черноты следы от шин. Машина плывёт сквозь снежные просторы с мерным гудением мотора и дороги под колёсами, с обволакивающим теплом и лёгким покачиванием игрушечной утки, что явно несуразна и выбивается из общей картины, но, на удивление, ничуть не смущает. Салон тонет в полумраке, нарушаемом лишь мягкой подсветкой приборной панели и призрачным сиянием снега, льющегося из темноты. Руки Моба, привыкшие сжимать либо холодное оружие, либо горла недоброжелателей, лежат на руле расслабленно. Большие пальцы лениво водят по ободку, прошитому кожей: он не спешит. Здесь, на этой забытой богом и картами лесной дороге, время течёт иначе — гуще и медленнее, а выходные только начинаются.

Его взгляд скользит вправо, к пассажирскому креслу, где, откинувшись на сиденье, Бакстер Стокман бормочет себе под нос не то понятные только ему формулы, не то отсчитывает время до прибытия. Его профиль вырисовывается темным силуэтом на фоне белой круговерти за окном. Алый свет от встроенного в экзоскелет диагностического диода ритмично пульсирует у него на виске, словно сердцебиение.

— Десять минут? — словно почувствовав на себе взгляд, подаёт голос Бакстер. Он звучит тихо, без интонации, больше похожий на констатацию, чем на вопрос.
— Верно, — так же негромко подтверждают в ответ с толикой довольства от того, как по обыкновению точен пассажир.

Коротким движением он ослабляет узел галстука, отчего шёлк с шипением скользит по ткани рубашки, и рука движется дальше, к климат-контролю, чтобы убавить температуру на пару градусов, благодаря чему тёплый, почти что удушливый воздух сменяется освежающей прохладой.

Лес по бокам вскоре редеет, отступая, и на горизонте показывается резиденция: образец сдержанной мощи. Низкий, вытянутый дом из тёмного камня и цельного стекла, почти сливающийся с подножием заснеженных холмов. Никаких вычурных украшений, только чистые линии, чьи очертания просты и геометричны, но в этом читается неприступная и абсолютная воля хозяина.

Машина бесшумно замирает, заглушается под тяжелой ладонью, и остаётся на парковочном месте. Моб выходит из машины, стойко встречая холодный воздух, чистый и острый, как лезвие, что ударяет в лицо. Он делает глубокий вдох, чувствуя, как обжигает лёгкие, и обходит машину, чтобы открыть пассажирскую дверь, из которой выбирается наружу Бакстер, опираясь на мафиози. Тот выглядит более расслабленно, чем обычно, из-за чего движения чуть медленнее, но всё ещё не растерявшие осторожности. Моб не предлагает помощь, но без лишних слов принимает с лёгкостью вес механической руки. Он стоит рядом, огромный и неподвижный в своём тёмном пальто, и закрывает открытое лицо Бакстера от порыва ветра, пока тот находит равновесие и оглядывает резиденцию. И лишь затем легонько подталкивает рукой вперёд, прежде чем последовать к дому.

Вместе они движутся к широкой, низкой двери. Снег хрустит под подошвой ботинок, когда свет над входом, холодный и серебристый, выхватывает из мрака их фигуры: одну массивную, как скала, другую — более хрупкую, очерченную жесткими линиями спящего металла. Моб прикладывает ладонь к сканеру у двери, раздаётся тихий щелчок, и тяжёлая дверь отворяется, впуская в лаконичную роскошь. Натуральное дерево, камень, мягкое освещение — и ничего лишнего или же излишне кричащего, раздражающее разум.

Мафиози пропускает вперёд своего спутника, и только потом проходит через порог сам, сбрасывая пальто на ближайшую вешалку-стойку из цельного куска коряги. Дверь бесшумно закрывается за их спинами, отсекая внешний мир и оставляя их один на один. И доказательство тому то, как Моб мимолётно оставляет привычное прикосновение к затылку, мажет пальцами по коже, растирая, и целует за ухом, отчего замирают, позволяя отпечататься моменту и догнать точечным касанием губ к кончикам пальцев, когда те убираются.

А затем, словно ничего и не было, мафиози движется дальше вглубь дома, и его шаги по деревянному полу, покрытому толстым ворсистым ковром, почти не слышны. Они проходят через гостиную, где возвышается, неожиданно, рождественская ёлка с пушистыми ветвями, окружённая гирляндами, а в огромном камине ждёт сложенная пирамидка поленьев. Первые язычки пламени лижут сухую древесину, отбрасывая на стены из дикого камня танцующие тени, где стеллажи с книгами в монохромных переплётах, низкий диван, на котором можно уснуть, и абсолютная тишина, которую не нарушить городскому гулу.

Но их цель дальше, и Моб ведёт к ней. Он открывает тяжёлую дверь из матового стекла, и перед ними предстаёт ванная комната, где грубый, неотшлифованный сланец стен и потолка соседствует с идеально гладким полом с подогревом. Воздух уже тёплый и влажный, пахнет кедром и морской солью. Цельное панорамное окно от пола до потолка открывает вид на бескрайнее снежное раздолье, теряющееся в предгорьях, ночной лес внизу утопает в сугробах, и лишь силуэты елей, точно чёрные зубцы, вместо высоток, протыкают белое покрывало. Снег падает густо, крупными хлопьями, завораживая своим монотонным, гипнотическим падением.

Но самой главной изюминкой ванной комнаты является джакузи, достаточно просторное для двоих. Пар, густой и жаркий, клубится, сталкиваясь с прохладой стекла и оседая мельчайшими каплями. Бакстер подходит к краю, и его отражение дробится в потревоженной поверхности, к которой прикасается, проверяя и только после этого решаясь на погружение. И он делает это с почти церемониальной осторожностью, с чем его не прерывают и не мешают, избавляясь от одежды в стороне. Герметичные швы, корпус из сверхлёгких полимеров, не подверженных коррозии, и системы собственного производства, готовые к работе не только на суше. Всё это позволяет ему чувствовать себя в воде почти так же свободно, как и любой другой человек. И он уверен в себе, именно поэтому с едва слышным шипением гидравлики опускается в воду, и его механическая рука ложится на край джакузи.

— Всё в порядке? — голос Моба, обычно грубый с остальными, звучит низко и заботливо для своего учёного.
— Напряжение в корпусе в норме, изоляция держится, — откликается Бакстер, глядя куда-то в пространство, будто считывая внутренние показатели. Затем встречается взглядом с мафиози, и лёгкая улыбка трогает его губы. — Говоря человеческим языком, идеально.
— Чудно.

Моб выпрямляется, потягиваясь, и его кости хрустят с тихим, удовлетворяющим звуком, что привлекает внимание:

— Стоит размять?
— Спину? — переспрашивает со смешком, откладывая в сторону последнюю часть одежды. — Если хочешь, попробуй.

С этими словами Моб входит в воду, что обволакивает его тело тёплой тяжестью. Он садится рядом с Бакстером, и их плечи почти соприкасаются: тёплое, покрытое старыми шрамами с одной стороны и прохладное, усиленное полимером и сталью с другой. Вместе с этим прикосновением, Стокман медленно разворачивается в воде, и та скатывается тяжестью капель с предплечья, когда он обхватывает плечо мужчины и требует:

— Поворачивайся.

Моб, чьё слово было законом для сотен людей, молча и послушно выполняет, разворачиваясь спиной, опуская массивные плечи под воду и укладывая голову на сложенные на краю джакузи руки. Он закрывает глаза, полностью вверяя себя механическим ладоням учёного, и его лицо, обычно собранное в жёсткую маску контроля, обмякает, выдавая усталость, которую он никому не позволяет видеть, кроме лишь одного единственного приближенного.

И этот самый приближенный принимается за дело: кончики пальцев Бакстера двигаются медленными, расширяющимися кругами, не столько разминая, сколько сканируя, считывая данные о напряжении, словно сложная топографическая карта, в затвердевшие глубины которой погружается с ритмичностью действий. Он массирует виски, где пульсирует головная боль от постоянного стресса, разминает кисти, сжимающие оружие и руль, находит точку между бровей, где залегает складка и мягко разглаживает её лёгким касанием стали, пока та не исчезает, порождая размеренное дыхание. Учёный смещается к плечам, и его руки ложатся на трапециевидные мышцы, хорошо представляя мышечные волокна, точки крепления, кровоток.

— Твоя осанка идеальна для демонстрации силы, — тихо подмечает он, его пальцы скользят вдоль позвоночника, но не нажимают, лишь отмечая линию. — Но у тебя явный сдвиг центра тяжести, через десять лет будут хронические боли.
— Через десять лет будет много чего, — глухо бурчит Моб, прося одним лишь движением руки то, что дают: ладонь в его пальцы, чтобы бездумно перебрать и почувствовать.
— Но не это, — возражает Бакстер, — я не позволю.

И в этой короткой фразе было больше, чем забота. Спина под ладонями Бакстера расслабляется ещё чуть больше, ведь вместе с этими словами, на коже остаётся тёплая мягкость: губы, проходясь по позвонкам, сцеловывают напряжение, грубые росчерки шрамов и остаток серьёзности под тихие смешки.

Моб переворачивается резко, с всплеском воды и удивлённым взглядом со стороны Стокмана, но его последующие движения нежны в том, как обхватывается тело учёного, прижимаего к голой груди, чтобы поцеловать сухостью губ в подбородок, скулу и уголок губ под аккомпанемент ответного смеха от такой резкой сладости.

— В благодарность, возможно, кого-то будет ждать на утро подарок, — заговорщически шепчет он, и его рука, оглаживая влажную кожу, находит излюбленное место на затылке, наблюдая, как расслабляется на широкой груди гений.
— Под ёлкой? — с иронией отзываются, ощутимо разнеживаясь от пара, позднего часа и тепла, исходящего от Моба.
— По всем канонам Рождества, — серьёзно подтверждает мафиози, и его глаза смеются в прищуре.
— Тогда жду не дождусь наступления утра.

Чтобы проснуться на большом, тёплом теле, немного помедлить с тем, чтобы встать, поворчать на жизнь, обсудить возможные планы, которые могут быть отобраны в любой момент, и неспешно, под шорох простыней и смазанных поцелуев, начать рутину, отличную от обычной, городской. Словно другая вселенная, где всё и все оставлены далеко-далеко, обязанности и враги, а в доме, как раз далёком, только они и всякого рода контрасты привычной бессмыслице, вроде резиновой утки в машине или же здесь, на одной из полок. Абсурд, но от этого абсурда они, взрослые мужчины, смеются и принимают его.

— Не спеши, гений, у нас ещё вся ночь впереди.

И Бакстер Стокман, прижимаясь щекой к мокрой, разгорячённой коже, не спешит, наслаждаясь вдоволь поддерживаемым подогревом воды, прикосновениями — широкими и тяжёлыми, оттого особенно приятными, — и тем, как расслаблен Моб, откинувшийся спиной на бортик, держащий его на коленях и обнимающий рукой. Спешить им было не к чему: выходные, заснеженные и уединённые, только начинались, как и приближающийся праздник.