В забегаловке на окраине грёз, которую можно запросто и не безосновательно посчитать сомнительной, если не опасной, пахнет обилием жареного масла, дешёвой содовой и слишком солёными закусками до того, что съёживает. Здесь царит максимально простенький интерьер не столько по причине придержки минимализма, сколько из-за явно ограниченного бюджета и даже его недостатка судя по потрепанным стульям и потёртым обивкам диванов. Дополняет атмосферу заядлый, древний шансон, которому тягуче подпевают засидевшиеся, потягивая разливное пиво из тяжеленных кружек. Опьянённый смех, вбивающиеся дротики для дартса в стену — столовые ножи и сподручные средства — и громкие разговоры с кухни под грохотание посуды и шипения масла — вот что звучит из приоткрытых окон, неприлично задевая узкие улочки своим кричащим существованием.

И именно это становится центром внимания проходящей мимо пары.

— Зайдём? — спрашивается налегке.
— Твою ж милашку, — ругаются в ответ, — нет стоит, там одно сплошное безобразие, — с долей ошеломлённости от вопроса спутницы отзывается Бутхилл об этом месте.

Оно очевидно слишком грязное для той, кто обхватывает его под локоть своей ручонкой и с искренней заинтересованностью заглядывает в затемнённые от пыли окна «заведения». Незаслуженно высокое название для такой откровенно захолустной забегаловки. Но этого категорического заявления оказывается недостаточно для того, чтобы приуменьшить влечение Зарянки к безбашенной оживлённости: она вытягивается едва ли не на носочках, опираясь на своего спутника, чтобы ухватить больший обзор.

— Именно поэтому мне и интересно, — отвечает девушка со стуком каблучков от приземления, и в её бездонных глазах вспыхивает тот самый огонёк любопытства, перед которым Бутхилл совершенно бессилен.

Она не выглядит так, словно ей противно и брезгливо, напротив: как взрослый, увидавший наконец мечту своего детства. Скинуть презентабельный образ и окунуться в тот мир, что хорошо знаком Бутхиллу, где позволяется просто быть собой, без мыслей о манерах, словах и возможных опасностях. Неидеальный, но от того настолько живой и настоящий.

Её пальцы слегка сжимают рукав кожанки Бутхилла от нетерпения, прежде чем он со вздохом качнёт головой и шагнёт вперёд, тем самым соглашаясь провести её в это самое безобразное царство, чем озаряет лицо спутницы сладкой улыбкой. Они толкают дверь перед собой и та, издав протяжное кряхтение, впускает их внутрь, где волна шума, запахов и тепла накрывает с головой. Воздух, густой от пара жареной пищи, терпкого дыма и громких разговоров вызывает головокружение, но твёрдая поступь Бутхилла и его рука не дают потеряться среди этой суматошной атмосферы. Более того им удается отыскать дальний столик, наиболее тихое и уединённое местечко. И именно там они и устраиваются, чтобы продолжить наслаждаться компанией друг друга без каких-либо помех в виде отлетающих предметов или же заваливающихся на бок посетителей.

Здесь, в этом самом безобразном месте, которому так соответствует Бутхилл, но уж точно не Зарянка, она кажется куда более неземной, чем обычно. Скинув на спинку стула своё пальто, её нежный силуэт в платье мягко подсвечивается тусклым светом вывесок, делая похожей на жемчужину, случайно найденную среди сплошной горсти копоти. Видеть Зарянку здесь, посреди такого места, — разительный контраст, делающий не то больно, не то до странного приятно.

— Ты определённо делаешь это место лучше, чем оно есть, — вдумчиво изрекает Бутхилл, отпивая из своего стакана. В его напитке, который он растягивает весь вечер, что непривычно, плавает патрон, делающий вкус пойла куда ярче. Он бьётся о стекло, трезвоня каждый раз, когда стакан поднимается и опускается, словно маленький извещатель или же датчик движения, что нисколько не раздражает, а скорее дополняет какофонию закусочной.
— Оно таковым и является, — с лёгкой улыбкой возражает девушка, и её лёгкие пальчики постукивают по стеклянной бутылке, проходясь звоном мелодии, прежде чем пояснить: — Просто не каждый это замечает.
— А ты?
— А я, — продолжает Зарянка с мягким прищуром, — вижу это.

С намёком на усмешку Бутхилл неотрывно наблюдает из-за своего стакана за тем, как она склоняется, чтобы пригубить содовую, и её лицо слегка морщится от яркой сладости и пузырьков, щекочущих нос до мелкой дрожи перьев. Но это только вызывает тихое хихиканье, которое возрастает, стоит её спутнику пуститься во все тяжкие: вспомнить парочку историй, что старательно выбирает, чтобы лишь приятно впечатлить, а не испугать. И это действует так, что они вскоре переходят на болтовню ни о чём под слишком солёные соломинки картошки, приторную шипучку и стакан пива. Их миры, сталкиваясь здесь, на липком столике, растворяются друг в друге, как мёд в горячем чае: её изысканные жесты смягчаются, находя взгляд напротив, а его резкость становится плавнее под девичий смех.

Под столом его ботинок находит её лодочку, и она не отодвигает ногу, находя в этом опору. Механические пальцы Бутхилла со всей неизвестной ему аккуратностью поправляют прядь выбившихся волос, и ладонь Зарянки касается его тёплой щеки в благодарность за галантный жест. От этой тихой, личной атмосферы сладко ноет под ложечкой.

А там, за пределами этого мирка на двоих, зоркий прищур глаз и незамедлительный порыв подойти. Сандей почти толкает дверь, когда тяжёлая рука перехватывает его за талию и слегка тянет назад, останавливая от вмешательства, необдуманного и явно поспешного. Лёгкие заполняет запахом спиртного, а голову — недовольство, сменяемое горьким пониманием. На это склоняются ближе, бросая взгляд на дальние силуэты безнадёжно влюблённых, и щекочут скулу щетиной.

— В следующий раз, обязательно, — обещает Галлахер с хрипотцой в голосе, — а пока что займёмся делами.
— В следующий раз, — повторяет за ним Сандей, позволяя себя увести дальше по улочкам грёз, не затронув сомнительную, но притягательную идиллию в одной из самых неприглядных забегаловок. Он оставляет это позади.